Вовчок Марко Саша

I

Я ее давно-давно знаю: мы из одной деревни; вместе в куклы игрывали. Уж какая она была искренняя, какая сердечная девочка, скажу вам! Как подружится с кем, полюбит – рада душу отдать; в глаза смотрит; пожелай чего-нибудь я – угадает, угодит. Мы с ней слюбились крепко.

Бывало, она мне все свое отдает; и не прошу – сама отдает: и куклы, и сережки свои,- все, все, да только улыбается, на меня глядя.

Девочки другие и начнут дразнить ее, подсмеиваться:

– Раздарила, теперь у самой ничего нету! А постарше, те ее бездомовницею называют.

Вот,- говорят,- будет из тебя хозяйка путная! Соберешь домок!

И мать ей часто за это выговаривала и грозила, а она все только усмехается.

– Ну, не жалко тебе раздавать-то все?

– Чего жалко? Я ее люблю,- что ж тут жалеть? Не жалко… II

Нам пошел пятнадцатый год – однолетки мы с нею,- как вышла наша барышня замуж. А она была, наша барышня, уж не в первом цвету. Много книжек читала, и нравом была строптива: на соседей косилась, на людей гневалась.

Жениха не находилось ей, дружбы ни с кем не водила. Худела да желтела над книжками.

Лет уж ей за тридцать было, когда приехал ее братец в гости из губернии,

а с ним высокий барин, этакой круглолицый да видный из себя, спокойный, довольный; все поглаживает себя рукою по подбородку да расхаживает с трубкою мерным шагом.

Первые-то дни барышня хоть и понарядней приоделась, да в разговоры с приезжим гостем не пускалась; а он поклонится утром, спросит о здоровье и ею тож не занимается.

Барин только часто на них поглядывал (этакие у него глазки были пронзительные, узенькие, черные; лукавый очень вид имел и хитрый), поглядывал, да вечерком раз, обнявши сестрицу, долго с нею по комнатам ходил и все о чем-то толковал-толковал, словно советовал, образумливал.

Барышня задумчиво пришла в свою комнату, и долго думала она, думала и вздыхала.

С той поры она ласковей с приезжим стала, и все вместе они с ним и гуляют, и за обедом рядышком сидят. А как собрался он выезжать, барышня наша в слезы ударилась. Братец насупился.

Приезжий все это видит; самому ему жалко стало, не то – скучно; махнул он рукой да и посватался.

Свадьбу сыграли, не откладывая, и поехали молодые на житье в губернию. III

Молодой барыне захотелось из своей деревни служанку себе взять. “На что мне чужую, когда свои есть? Чужой надо плату, да еще какая слуга попадется,- нанятую не научишь”.

Выбрала она Сашу: смышленее, проворнее всех она ей показалась. Взяли Сашу и увезли с собою. Отец, мать, сестры – все остались, одна Саша поехала на чужую сторону.

Очень я плакала, провожаючи. А она прижимает меня к себе: “Не забуду, не забуду тебя!”

Уехала она, и мало к нам вестей доходило. Так год прошел. Вдруг недобрые слухи о Саше стали носиться. Мать хоть плачет, хоть тужит, а все верить ей не хочется. Отец черней тучи и слова о Саше своей любимой не промолвит.

Сестры услышат про нее – краснеют. Судят-рядят люди, а все еще никто наверно сказать ничего не может. Вот тогда-то меня потребовали к молодой барыне.

Шлют меня к ней в губернию.

Пришла я прощаться к Сашину отцу и спрашиваю:

– Что прикажете Саше?

– Да не знаю и сам, что ей приказать,- отвечает,- благословить ли мне ее или проклясть свою дочку!

Стоит, руки скрестил и в окошко глядит.

А мать со мной вышла, слезами заливается, провожает за ворота.

– Благословляю я! Скажи ты Саше, что мать благословляет… Скажи, чтобы богу молилась…

Сестры повыбегали себе за мною:

– Кланяйся сестре! Кланяйся Саше нашей! IV

Тяжело ведь отбиться од роду, от своей стороны,- кто этого не знает! Еду я к барыне, да все про Сашу думаю, и тем только утешаюсь: увижу я свою подругу верную, поговорю с нею, потужу – легче мне будет… А Саша меня как встретит? И что с нею сталось? Правда ли, что люди говорят?

И каково житье ей? Всю дорогу целую раздумываю про Сашу.

Вез меня наш деревенский старичок Прохор, сморщенный, тщедушный старичок и страх завистливый,- что б ни увидел в чужих руках, хоть там палку березовую, сейчас вздохнет: “Эх, кабы мне такую!” И все, бывало, он твердит: “Эх-ма! Кабы денег тьма!” По пути мы с ним села барские богатые проезжали, леса темные дубовые, поля широкие,- все он вздыхал: “Эх-ма!” Такой чудной был старичок. V

Мы приехали вечером. Наша барыня жила среди города, на широкой улице. Все дома каменные, высокие, крыши железные, окна большие, и свет из окон на улицу вырывается; перед крыльцами фонари горят; по мостовой стучат дрожки, коляски и наша тележка тряская. Вечер темный был, время осеннее, тучи ходили – месяц хоронили, только звезды яркие сверкали.

Холодноватый и свежий ветерок веял.

Подъехали мы к белому каменному дому, в ворота постучались. Нам отворил бородач, тучный из себя и приземистый,- видно, кучер; гордо кивнул нам и что-то проворчал про себя. VI

Мы за ним в избу вошли – почернелая, неубранная, лавки прожженные, столы шатаются, везде вода по полу разлита, зола рассыпана.

Повар тут сидел в белой куртке, сгорбленный, веселый старичок, плешивый, и два парня круглолицых, румяных, один в армяке, а другой в куртке, с пуговицами блестящими. Сейчас все они к нам бросились: давай осматривать, моргать, усмехаться. Повар нам кивнул головою: садитесь, отдохните.

Саши нету; спросить про нее боюсь. Прохор поглядывает да все вздыхает. Все сидим, молчим; а в разбитое окно ветер свечу задувает.

– Ну,- говорит кучер,- как же вы там, в деревне-то у себя, роскошничаете? Несеянную муку пожираете?

Так все и залились хохотом. И пошли тогда шутки да прибаутки, и тешились они, и пересмеивали нас, сколько их душе было угодно. Парни выходят из избы да и говорят нам:

– Ну, спасибо, что приехали! Хоть маленько мы вами тоску свою размыкали!

И вправду: скука их одолела всех, так рады были они хоть чем попало себя повеселить. Такие у них лица были недовольные, да заспанные, да скучные. VII

Я с духом собралась и спрашиваю у повара про Сашу. Кучер услыхал и перебил.

– Ты мне поклонись да у меня спроси! Вот гляди-ка. (Дверь отворил). Видишь, коморочка против?

Там твоя Саша сидит, а вот у меня ключик от замочка. (Показал мне ключ из кармана).

Говорит он, а я смотрю,- какой тяжелый замок висит на двери! Саша ты моя, бедняжечка!

– Что ж,- говорю,- никогда она и не выходит оттуда?

– Как можно! Ей все пути скатертью, только вот за ворота со двора – не прогневайся!

– На что ж ее заперли?

– Есть таковая причина!

– Пустите меня к ней,- прошу его.

– С нашей радостью,- иди!

Отомкнул, я вошла – темно, хоть глаза выколи, там.

– Саша! Саша! – кличу.

Тихо.

Не ушла ли она куда, думаю, как-нибудь вырвалась…

Постояла я там и опять в избу вошла.

– Видела? – спрашивает кучер.

– Видела,- говорю.

– Радости-то, я думаю, не оберетесь, а? VIII

Тут вошла быстрая крошечная старушонка; личико у ней остренькое, ехидное, ухватки воровские; все заходит с разных сторон, словно выискивает, где побольней щипнуть. Покружила, покружила она, да и говорит мне:

– Сегодня уж к барыне тебя не поведут; ложись, спи.

И ушла.

Сели мы ужинать. Сашу кликали – не пришла.

После ужина все спать полегли в кухне, а я сижу в людской – не спится. Я сижу одна, да думаю, да жду: “Что ж это Саша не бежит ко мне? И где она? Ушла ли, или мне откликнуться не хотела?”

Шелохнулось что-то. Подниму я голову – стоит передо мною высокий мальчик, мне показалось. Гляну еще – это Саша!

А волосы у ней в кружок острижены: высокая такая стала и худенькая; живые, ясные глаза впали, и румянец сбежал с лица.

Встала я, и она стоит.

– Саша,- говорю,- Саша!

Так-то мне ее жалко тогда стало!

Она ближе ко мне.

– Обними,- говорит,- обними же меня да поцелуй!

Обнялись мы и поцеловались крепко. И плакать стали пуще.

– Мать благословение тебе прислала, сестры кланяются,- говорю ей.

Она вспыхнула, а расспрашивать ничего не расспрашивает; да и мне-то не говорилось. Сидим обнявшись, да изредка словом перекинемся, житье старинное, детское вспомянем. IX

На другой день к барыне меня зовут.

Полная она стала такая и величавая. Осмотрела меня с головы до ног, как зовут спросила и говорит мне:

– Смотри ты, не избалуйся! Избалуешься – косу отрежут, вот как Сашке, и накажут строго!

Рассказала мне, что делать, приказала, пригрозила и выслала.

И стали мы вместе с Сашей жить да поживать. Не красно было мое житье, а Сашино-то горькое какое! Всяк ее упрекает, всяк корит и смеется.

Пуще всех донимала ее ключница: так, бывало, и язвит, словно жалом.

Старик повар… да и тот не без того, чтоб чем не попрекнуть ее: он сердит бывал трезвый, ко всем, бывало, придирается, и бог знает за что. То покажется ему, что ты на него взглянула не так, то насмехаешься,- за что-нибудь да придерется. А когда хмелен, то уж и быть нельзя ласковей.

Всех тогда хвалит; а его бранят – уговаривает, что нехорошо это. “Люди, в мире живите! – говорит.- Не скучайте, не ссорьтесь, делитесь всем друг с дружкою; кто хочет выпить – я позволяю; сам бы ему купил, да все уж пропил – потерпи; а самое главное – дружно живите!” Больше всех он Сашу любил и ласкал, когда пьян бывал.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (2 votes, average: 3.50 out of 5)


Вовчок Марко Саша